Этот день сводил вместе римского монаха и русскую ягоду. Преподобного Антония, по преданию, самое море принесло из Рима к новгородскому берегу, и римлянин стал новгородским чудотворцем и печальником сирот, а день его памяти сделался русским Вихровеем.

 Вихровеем же звали день по ветрам: они в эту пору первыми пробовали осенний голос, и по ним читали зиму. «Каковы Антоны-вихревеи, таков октябрь», примечали в деревне, а коли ветер шёл с вихрями, крутя по дорогам пыльные столбы, ожидали зиму снежную. В вихревом гуле над стернёй уже слышалась не летняя вольница, а осенняя работа.

 Малинником день звался по другой хозяйке: лесная малина стояла в самой поре, и сбор её шёл полным ходом, час ягоды не ждал. По вырубкам и оврагам наполнялись кузовки, и всё несли домой, к столу и в запас, потому что малина издревле была не только едой, но и домашним лекарем: сушёная ягода шла зимой в первый потогонный чай при простуде, а настоем листа полоскали горло. Спелая малина сама и услада, и снадобье, за то ей и почёт двух дней кряду.

 Приметы дня оставались ветряными. Чтили в этот день и преподобного Исаакия, оттого говорили: «На Исаакия допрашивают вихри о зиме», каков вихрь, такова и стужа. А пыльный вихрь, закружившийся по сухой дороге, сулил близкий дождь, и жнецы, глядя на него, торопили последние копны.

  Дождалась своего дня и малина. Всё лето она ходила в спутницах, то начинкой в сгибне, то пригоршней поверх деженя, а теперь встала на постный стол сама, свежая, только из лесу. Ели её чинно, с мёдом: перебранная ягода пускала сок, мёд связывал его в душистую заливку, и выходила постная услада, которой не нужно ни печи, ни хлопот, только ломоть свежего хлеба вприкуску.

 Из мятой же ягоды ставили малиновую водицу, самую ласковую из летних. Малина отдаёт воде и цвет, и дух скорее всякой другой ягоды, оттого водица поспевала к вечеру того же дня и шла студёной, к постному ужину. Так малинный день кормил дважды: ложкой за столом и кружкой после трудов.

 По-постному, в Успенский пост. Малина с мёдом и малиновая водица

 Свежую малину перебрать, не мочивши, ягода воды не любит. Ссыпать в мису, полить жидким мёдом по вкусу и дать постоять с четверть часа, чтобы пустила сок, есть ложкой, с ломтём хлеба. На водицу две добрые горсти ягоды размять деревянной ложкой в кувшине, залить студёной кипячёной водой с ложкой мёда и выставить в холодок часа на два-три. Процедить сквозь редкое полотно и пить холодной, а мятую ягоду из цедилки не выбрасывать, ей место в завтрашней сушке.

  В буре мы первым делом спрашиваем «за что». За что сорвало, понесло, разрушило налаженное. Вихровей подсказывает вопрос вернее: не «за что», а «куда».

 Молитвенника на прибрежном камне буря не пощадила: сорвала с места вместе с камнем. А оказалось, не сорвала, а отправила. Мимо морей, против течений, быстрее корабля камень пришёл точно к месту, где человека ждало его служение.

 Псалом давно знает эту Божию повадку. «Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают... и Он приводит их к желаемой пристани» (Пс. 106:29–30). Заметь порядок: сперва буря, потом тишина, и лишь после пристань. Пловцы просили покоя, а Господь дал больше, довёл до места. Так и в жизни: иная буря не против нас, а за нас, просто правит она не туда, куда мы гребли, а туда, куда нам надо.

 Вот и пристань Антонова дня. Когда закрутит твой вихрь, не трать сил на «за что». Спроси «куда», держись за молитву, как инок за камень, и дай Богу довезти. Гребцу в бурю видна одна волна, Кормчему виден берег. Худшее, что можно сделать в Божием перевозе, это выпрыгнуть на середине.

 Преподобне отче Антоние, научи нас и в бурях не оставлять молитвы, да превратит Господь всякую нашу бурю в тишину и доведёт до желаемой пристани. Моли Бога о нас.