Этот день приходился на самое завершение Петрова поста и был последним постным днём перед великим праздником апостолов Петра и Павла. Оттого и звался он заговеньем, но заговеньем не мясным и не молочным, как перед иными постами, а крапивным, и в этом слышалась добрая народная усмешка над собою: разговеться-то на пост нечем, вот и заговлялись тем, что послала межа, жгучей крапивой. Само прозвание дня и весь его смысл держались на крапиве, потому что к этой поре выходил последний срок молодой зелени. Покуда крапива стояла нежная, из тонких недельных стеблей да мягких листочков, её рвали и варили, а после Петрова дня она грубела, шла в жёсткий стебель и в пищу больше не годилась. Оттого и торопились взять от неё последнее, ведь всякое семя знает своё время, и у крапивы оно как раз выходило к Петровкам. А что трава эта жгуча да сердита, о том не печалились, потому что жигуча крапива родится, да во щах уварится, и самая злая зелень, ошпаренная кипятком, шла в мягкую и добрую пищу.

 Крапива была не только едой скудного постного стола, но и старинным домашним лекарством, и знали в ней добрую силу. Жгучий крапивный лист исстари шёл против ломоты в костях и болей в пояснице, и хлестали им нарочно занемевшую спину да ноющие суставы, потому что от крапивного ожога кровь приливает, разгоняется и утихает застарелая ломота. Рвали крапиву в этот день голыми руками, не боясь ожога, и говорили, что от того руки весь год не будут ныть по ночам, а суставы перестанут болеть, и в грубоватом этом обычае была та же немудрёная наука, что жгучий сок гонит кровь и снимает застой. Ели молодую крапиву и для того, чтобы поправить кровь после долгой зимы и весеннего скудного стола, и верили, что жгучая трава кровь молодит и чистит, а это была чистая правда, ведь ранняя зелень возвращала телу то, чего недоставало за долгие месяцы без свежего овоща. Ткали из крапивного волокна и грубый холст, крепкий и дешёвый, что шёл на мешковину да рядно, и говорили, что вытканное перед Петровками крапивное полотно хорошо от боли в пояснице.

 О руках в этот день была и особая молитва: приходилась на него память иконы Божией Матери «Троеручица», перед которой молились об исцелении и особо о недужных руках. Русские люди сложили о ней свою добрую повесть, будто Богородица, спасаясь с Младенцем от разбойников и переплывая широкую реку, взмолилась о третьей руке, чтобы легче было грести и держать Дитя, и рука эта чудесно ей явилась. Молились этому образу о крепости рук перед началом тяжёлой страды, о помощи в трудах и о заступлении в дороге.

 За крапивным заговеньем сразу приходил Петров день, с которого во многих краях и вели начало настоящего, большого сенокоса. Страна велика, и обычаи в ней разнились, да и косить начинали по-разному: молодую траву подкашивали и раньше, с Иванова дня, потому что стояла она сочна и хороша для скотины, но покос этот до Петрова дня шёл по нужде и с опаскою, ведь в раннюю пору чаще заряжали дожди, самое время того же Сеногноя, и скошенная трава легко могла сгнить в валах, уйти без проку в прелое удобрение вместо доброго корма. Оттого и придерживали большую косьбу до самых Петровок, а уж с них, когда устойчивое тепло брало верх над дождями, наконец разворачивался полноценный сенокос, уже без страха за сено. Так и стояло крапивное заговенье на самом пороге этой горячей поры, последним тихим постным днём перед неделями большой страды.

 В канун Петрова дня, как повелось искони, старались не спать вовсе, и молодёжь, а с нею и старики, отстаивали всенощное бдение, а после выходили на возвышенности, раскладывали костры и проводили остаток ночи в песнях, играх и хороводах, встречая рассвет. Держались в эту ночь все вместе, всем миром, потому что было примечено, что кто проведёт заговенье бобылём, в одиночестве, тот и весь год проживёт одиноким, без доброго круга и радости, а потому старый и малый спешили быть на людях. Ходило и старое поверье про таинственный петров-крест, будто цветёт он в эту ночь и открывает драгоценное, но что за сокровища он скрывает сокрыто тайной, да и не известно насколько оно материально? Это связано с неким добрым знамением и откровением, но те котором это открылось, не очень откровенничают по этому поводу, а сохраняют всё драгоценное в своём сердце.

 Примечали в эту пору по птице и по вечернему небу. Замечали, что первым стихает соловей, а следом смолкает и кукушка, и коли к этому дню она перестала куковать, то зима придёт рано; звёздная же ясная ночь под Петров день сулила погожее вёдро и добрый ход близкого сенокоса. Глядели и на крапиву у плетней, ведь буйно разросшаяся к этому дню жгучая трава была доброй приметой сытого и урожайного года.

  К заговенью варили последние в году зелёные щи из молодой крапивы, и как день был постный, готовили их без мяса и молока, на воде или на грибном отваре. Иного заговенье и не просило, чистая постная еда под самый конец Петровок, перед завтрашним праздничным разговением. Крапива к этой поре доживала свой последний нежный срок, оттого щи эти были прощальными, до будущей весны, и тем особенно дороги.

 Траву на щи перебирали строго, брали одну молодую верхушку, ошпаривали её кипятком, чтобы отпустила жгучесть, откидывали и мелко секли. Закладывали крапиву в кипящий отвар с луковицей, кореньями и горстью крупы, солили и давали упреть в печи, покуда не выйдет густая, зелёная, духовитая похлёбка. Из оставшейся крапивы хозяйки пекли пироги с зелёной начинкой да солили траву впрок, как капусту, чтобы и среди зимы был в доме запас летней зелени.

 По-постному. Щи крапивные

 Вскипятить полтора литра воды или грибного отвара, посолить, положить мелко нарезанную луковицу, морковь и коренья, всыпать две ложки гречневой крупы либо пригоршню пшена и варить с четверть часа. Молодую крапиву, верхние листочки с нежными стеблями, промыть в холодной воде, обдать крутым кипятком, откинуть и тут же мелко посечь, а кому любо покислее, добавить к ней горсть рубленого щавеля. Опустить зелень в щи, поварить минут десять, под конец положить зелёный лук с укропом и ложку постного масла, льняного или конопляного, и дать настояться под крышкой. Подавать горячими, со ржаным хлебом.

  Сердитая трава крапива: голыми руками её рвут, терпя ожог, а в горшке она оборачивается доброй и сытной пищей. Умён был народ, что не отмахнулся от жгучей травы за её злость, а разглядел в ней и еду, и лекарство.

 Так врачует и Господь. Слепому Он не сказал утешительного слова, а велел: «Пойди, умойся в купальне Силоам» (Ин 9:7), и тот пошёл, умылся и прозрел. Божие лечение часто начинается не с чуда, а с простого и смиренного послушания.

 Тем же порядком лечили и нынешние святые, безмездные врачи Кир и Иоанн. Гордому юноше, пришедшему за исцелением, они прежде велели вымести пыль из храма, а когда тот, выздоровев, вновь возгордился, одели его во вретище и поставили носить воду нищим; слепцу же сказали умыться из источника, и бельма отпали с глаз его, как чешуя. Первым снадобьем у них всегда шло смирение, а уж за ним приходило здравие.

 Горьким лечат, а сладким калечат (Даль). Оттого-то не всё жгучее в нашей жизни во вред: иное обличение, иной труд, иная скорбь даны нам, как крапива в щи, на очищение и поправку.

 Вот и завет Крапивного заговенья: не отдёргивай руки от горького. Стерпи справедливый укор, доведи постылое дело, прими нынешний пост как лекарство, а не как обиду. Сладкому не верь слепо, горького не бойся: у Бога и крапива в лекарствах.

 Святи́и безсре́бреницы Ки́ре и Иоа́нне, моли́те Бо́га о нас.