Яблоко ждало этого утра с самого Ермолаева дня: снятое, перебранное, лежало оно по подклетям, и никто его не трогал, ждали заветного срока. Нынче срок приходил. Церковь праздновала Преображение Господне. Народ звал праздник Вторым Спасом, средним из трёх августовских, Яблочным, а кое-где и Спасом на горе, самую же гору знал по духовным стихам: в Голубиной книге пелось, что «Фагор-гора всем горам мати, преобразился там сам Исус Христос».

 С раннего утра церковные паперти обращались в сады. Их заставляли столами, и на столах громоздились горы яблок, рядом горох и репа, стояли посудины с зерном ржи и ячменя нового умолота. После обедни священник благословлял плоды, прихожане отсыпали понемногу в корзины на долю причта, и лишь тогда всякий разговлялся первым яблочком. Как на Медовом Спасе мёд, так нынче яблоко доставалось каждому: «На Второй Спас и нищий яблочко съест», и священник сам оделял плодами нищих, детвору и тех, у кого своего сада не было.

 Строгость, с какой доносили яблоко до Спаса, была не пустой, и стояла за ней земная правда, старше самого запрета. Раннее, не дозревшее яблоко кисло без меры и несёт сырую, необъезженную силу: яблочной кислоты в нём через край, и есть в нём то сырое, от чего слабому животу рези, а иному и сыпь. Вся эта злость смиряется обработкой, в лёжке, в печном жару, в кадочной мочке, оттого ермолаевский ранний съём и не ели с ветки, а прибирали в дело: без обработки летнее яблоко и не лежит, и не милует. Запрет до Спаса, выходит, был не суеверием, а дедовской бережью, у которой и нынешняя наука не отняла бы ни слова.

 Но глубже всех земных резонов была вера: есть яблоко прежде срока почиталось грехом, и крепче всех держали запрет матери, схоронившие детей. Жила вера, что на том свете умершим деткам раздают в этот день яблочки, и достаётся гостинец лишь тому дитяти, чьи родители до Спаса яблока не тронули. Оттого родительское воздержание было милостыней, посланной туда, куда рука не дотянется, а любовь дотянется. Из церкви шли прямо в сады: яблоко, снятое на Спас, лежит, верили, дольше всякого другого, и съём шёл до вечера, весело и споро. А в деревнях Новгородской и Вологодской губерний после обедни правили столованья: на площади перед церковью ставили длинный ряд столов, и село садилось за них одной семьёй.

 Земля тем временем принимала главный сев года: «Со Второго Спаса засевай озими», лучшего срока крестьянин не знал. А где хлебная забота была справлена, там догуливали день по-своему. В Каргопольском уезде правили Горохов день: наряжались в праздничное платье, шли всем миром на гороховое поле, потчевали друг друга стручками и пели гороховые песни. В вологодских сёлах такие гороховые разговены держались особенно долго, село до вечера сидело на своём поле, как за общим столом, и счастливей всех была детвора: столько гороха зараз ей не перепадало больше во весь год.

 А приметы дня вторили самому празднику: на Спас, примечали, начинает преображаться и природа, зачинаются первые осенины, желтеет ранний лист, ночи встают студёные, о том и говорили: «Второй Спас всему час, шубу припас». Провожали и птицу: «Кто когда хочет, а журавль к спасу», первые станицы, журавлиные стаи, тянулись к югу, и вслед им приговаривали журавлиное слово: «Прощай, матушка-Русь: я к теплу потянусь». Севцу же день сулил своё: рожь, посеянная при северном ветре, родит, примечали, крепче и крупнее.

  Первым кусом дня было яблоко, освящённое, из-под церковного благословения, и слаще его в году не бывало, хоть сладость тут была не в самом плоде, а в дождавшемся сроке. Ели свежие, хрусткие, ими же и одаривали, а которому кислинка не давала ходу, тому одна дорога, в печь с ложкой мёда, и была эта постная услада под стать самому дню. На новгородских и вологодских столованьях те длинные столы тоже крылись яблочным: женщины выносили пироги и ватрушки с яблочной начинкой, ставили кувшины яблочного кваса, и над селом до вечера стоял дух свежего яблока. А самому крепкому да лежкому яблоку с этого дня ставили кадку: на Спас заводили первую мочку, и поспевала она аккурат к Покрову.

 На разговение яблоком. Яблоки печёные с мёдом, и мочёные впрок

 Для печёных взять яблоки покислей, вырезать сердцевину, не протыкая плода насквозь, поставить в латку или на лист и в каждую ямку положить по ложечке мёда. Печь в печи или духовке с четверть часа, пока кожица не сморщится и не лопнет, а мякоть не станет как каша, есть тёплыми. А впрок с этого же дня заводить мочку. Крепкие кислые яблоки перебрать, вымыть, уложить рядами в кадку или бочонок, перестилая листом смородины и вишни, как огуречную кадку, а встарь клали на дно и чистую ржаную солому. Два стакана ржаной муки заварить ведром кипятка, размешать, дать отстояться и остыть, слить чистую заварку, разболтать в ней полстакана соли и, по достатку, стакан мёда. Залить яблоки с верхом, накрыть кружком с гнётом и держать в холоду, первую неделю подливая воды, яблоко пьёт. Недель через пять-шесть, к самому Покрову, мочёные готовы: ядрёные, квасные, зимний гость к постному и праздничному столу.

 Но яблочным даром Спас не кончался. Единственный раз за весь Успенский пост в этот день дозволялась рыба, и хозяйки праздничного права не упускали: на стол вставал рыбник, глухой пирог с целой рыбой, каким исстари славится северная стряпня. Клали его просто: на постное тесто луковую подушку, на неё потрошёного леща, судака или щуку, каков был улов, и защипывали тесто наглухо, чтобы рыба дошла в собственном соку, в тестяной посуде, которую потом съедали вместе с нею. А в сибирских сёлах с готового пирога и вовсе срезали за столом верхнюю крышку целиком, разбирали рыбу ложками и делили пропитанную рыбным духом корку как лучший кус.

 По-праздничному, на Яблочный Спас. Рыбник

 Развести дрожжи в четверти стакана тёплой воды с щепотью сахара и дать четверть часа ожить. Влить полтора стакана воды и полстакана постного масла, всыпать фунта полтора муки, по-нынешнему граммов шестьсот, с доброй щепотью соли, вымесить некрутое тесто и поставить подходить в тепло. Рыбу фунта на два, леща, судака или щуку, выпотрошить, счистить чешую и убрать жабры, а голову с хвостом можно оставить, чтобы пирог вышел, как встарь, с целой рыбой. Подошедшее тесто раскатать в толстый пласт, посередине выложить подушку из двух-трёх накрошенных луковиц, на неё рыбу, посолить и поперчить. Поднять края и защипать наглухо, дать пирогу расстояться с полчаса, наколоть лучинкой две-три отдушины и печь в печи или духовке на среднем жару около часа. Готовый рыбник накрыть полотенцем и дать отдохнуть, а за столом срезать крышку, есть рыбу ложкой и заедать пропитанной коркой.

  У веры есть враг тише всякого гонителя: время. Год за годом оно шепчет, что виденное когда-то тебе показалось, что тёплое было случайным, а светлое придуманным. Спасов день выставляет против этого шёпота свидетеля.

 Апостол Пётр стоял на Фаворе молодым, а писал о нём глубоким старцем, перед самой смертью. Десятилетия дорог, трудов и темниц легли между горой и письмом, и ни одно не стёрло того утра.

 Вот его слово, донесённое через всю жизнь. «Не хитросплетённым басням последуя... но быв очевидцами Его величия... и этот глас, принесшийся с небес, мы слышали, будучи с Ним на святой горе» (2 Пет. 1:16–18). Не басня, говорит старик, я там был. У всякого верующего есть своя гора, свой час, когда Бог был несомненен: нечаянная помощь, отвеченная молитва, свет на сердце, которому нет земного имени. Такие часы не даются навсегда, с горы приходится сходить. Но виденное на ней несут вниз, и на нём стоят в темноте.

 Вот и гора Спасова дня. Сбереги свои фаворские часы: запомни их, запиши, расскажи детям, и когда придут сумерки буден, обопрись на них, как Пётр на своё утро. Что Бог однажды показал тебе въяве, того не отдавай ни сомнению, ни забвению. Памяти о свете хватает на самую долгую ночь.

 Преобразивыйся на горе Христе Боже, даруй нам наши фаворские часы и память о них твёрдую, да устоим виденным светом во всякой тьме. Светодавче, слава Тебе.